Глава двадцать первая

В нижнем задонье шла полным ходом уборка урожая. Одна за другой с полей выскакивали на асфальтную дорогу груженные зо­лотистой пшеницей машины и неслись вниз, к Ростову, Таганрогу, Матвеев-Кургану на элеваторы. А на полях, поднимая облака пыли, гудели комбайны. Медленно, ползая черепахами взад-вперед вдоль хлебных массивов, они нередко останавливались и неудержимо сви­стели, вызывая пустые грузовики, которые отвозили от них на тока зерно. А в небе нещадно палило солнце. Несносная жара давила на нервы. Сворачиваясь в трубки, листья подсолнуха и кукурузы, даже придорожные лопухи, припудренные пылью, беспомощно опусти­ли широченные поля-листья, и они болтались под порывами ог­ненного ветра, как не совсем высохшие тряпки. Тоскливо шелесте­ла листьями кустиками стоявшая у дороги, незахваченная хедером комбайна пшеница. Ее мощные светло-желтые колосья длинными четырехугольными сережками-кнутами угрюмо висели, покачива­ясь из стороны  в сторону, а иногда и протяжно кланяясь вниз.

На одном из полей широченной зеленой громадиной ползал ро­стовский гигант - »Дон-l500". В конце загона он остановился, не­сколько секунд посвистел, повизжал, вращая крыльями широкого забрала и, выключив двигатель, затих.

«Ну и жара! - подумал Петр, - и где Павлик запропастился?

Осталось каких-то три-четыре гектара, и мы в дамках. Дождику бы надобно, пропадут, сгорят подсолнухи и кукуруза, на овощи воды не напасешься». Тишина, только ветер гудит в стойках кабины, сметая светло-серую пыль с комбайна, а иногда, порывами, так бьет по жестяной грязно-зеленой обшивке, что вся громадная ма­хина степного корабля качается из стороны в сторону, нещадно скрепя высохшими соединениями.

«Ф-у-у-у! Ф-у-у-у, ф-у-у-у», - гудит ветер, качая громадные, словно руки-грабли, ворота полупустого копнителя, вырывая, даже изнутри, полову и бросая ею о начищенные добела соломой боко­вины, издавая глухой неповторимый звук: «Бабух, бу-бу-х».

«Суховей, сколько о нем сказано-пересказано, писано-перепи­сано, - все разложено по полочкам в докторских и кандидатских диссертациях, а он тут как тут. Загудит, завоет, и хорошо, если ле­том, как сейчас, понесет он по полям светло-серую пыль переме­шанную с мелкой соломой или половой, а если весной? Страшное бедствие на Дону - суховей! И лесными полосами защищались, что только ни придумывали, - ничего не помогало. А если и по­могало, то не очень. Вода нужна, только вода может противосто­ять ему, поганому. А где она? Глубоко в земле», - думал Петр, просматривая горизонт, откуда должен был появиться грузовик Павла.

А вода была, действительно, глубоко. Когда буровики сказа­ли, на какой глубине есть большое озеро, Петр с Павлом, подсчи­тав стоимость бурения скважины, за головы взялись. Все продать, и того не хватит! Значит, нет иного выхода, как пока брать верх­нюю воду из колодца. А ее нещадно мало.

«А солнце палило, А ветер гулял и нес по полям пылюку, - вспомнил Петр стихи Павла. - Да, действительно, Если б ты знал,

Тебя удавил бы, гадюку!»

Но на горизонте что-то запылило густой, почти черной пылью, и из балки вынырнул грузовик, а за ним, метрах в двухстах, светлая легковушка. Ветер сносил пыль в сторону, поэтому автомобили хорошо просматривались.

«Что за чертовщина, кто это к нам пожаловал? - подумал Петр. и даже протер глаза. Действительно, шло две машины: впереди Урал Павла с прицепом, а дальше - иномарка. Минут через пять машины, срезав угол, понеслись по золотистой стерне прямо к ком­байну. Урал сходу заехал под рукав шнека выгрузки зерна, а ино­марка остановилась в ста метрах, возле свежей копны. Из нее выш­ли двое: парень и девушка. В юноше Петр сразу узнал Егора. Вып­рыгнув из кабины, он побежал в их сторону, а Павел, будто ни в чем не бывало, залез в кабину комбайна. запустил двигатель и стал наполнять грузовик зерном. Гудел и маха.  крыльями комбайн, скрежетал шнек, и мощной струей Ш1Дало в кузов машины вызревшее зерно. Ветер тут же отвевал полову и нес ее над нескошенной поло­сой. А у иномарки обнимались братья. Но потом Егор побежал в сторону «Урала», прыгнул в кабину, проехал несколько метров, подставив под зерно прицеп. И вновь зашуршало, зашумело водо­падом донское зерно о железный прицеп, и опустился низко к зем­ле под его весом автомобиль. А через три минуты, храпя и фыркая дизелем, «Урал» пополз к проселку, ведомый «летчиком-вертолет­чиком» - Егором Исаевым, а царь полей - »Дон-l500", стуча, гремя и рыча  поплыл по загону и, уменьшаясь в размерах, окутан­ный пылью, уходил все дальше и дальше. А Петр со Светланой вели неспешный разговор:

- Надо же, вот тебе и Егорка, а нам - ни слова. Когда же это вы успели?

- А чего успели-то?

- Ну, все это: жениться, приехать к нам.

- А кто женился? Вы, что ли? Вы кто? Петр?

- Да, я Петр, а второй - Павел, я что-то не пойму, Егор в таких вещах не шутит, он же мне четко сказал: познакомься - жена! - Ага, жена, только чья?

- Ну вы даете! И когда же вы из Воронежа?

- Я из Воронежа, а Егор - не знаю, откуда. Он с неба свалился.

- Ну, ладно, потом разберемся. Вы кушать хотите? Есть моло­ко, мясо, хлеб. Я, например, ужас, как есть хочу.

- Нет, мы недавно возле могилок были, там всех помянули и покушали.

- А, понятно. А нам вот некогда даже могилки убрать. Как же вы узнали, где мы?

- Женщина одна показала.

- Возле нашей хижины? Это наша бабулечка, мы ее в городе подобрали, милостыню она просила, а у нас прижилась. Ну и как вам тут? - говорил Петр, одновременно раскладывая на копне со­ломы хлеб, мясо, вытащил громадный термос,- может, молочка все же попробуете?

Светлана взяла большую алюминиевую кружку. - Только чуть-чуть.

Петр брызнул из термоса густого жирного бледно-желтовато­го молока.

- Очень хорошо! Красота! А хлеб какой! С роду такого не ела!

И где же вы его покупаете?

Петр чуть не подавился. Он прыснул, поперхнувшись, и засмеялся.

- Чего по купаем? Все свое, все сами делаем! Вот тут - зерно, там, дома, - уже мука, потом - опара, дрожжи, потом - печь и, наконец, хлеб. А молоко - это еще проще. А вы где родились? - В тюрьме!

- Как? - опешил Петр.

- Очень просто - в тюрьме, папа мой там работает. Да вы не бойтесь, я не злая, наоборот, меня все ругают «за слабость характе­ра , как они говорят.

- А кто эти - они?

- Так все наши: папа, мама, старший брат.

- А чья же вы тогда жена, если не Егора?

- Пока - ничья!

- А как же с Егором?

- Так я же вам говорю: еду я, мечтаю, как на пляже буду загорать, и вдруг, шлеп с неба, с огромным рюкзаком, прямо мне под колеса, и вот я здесь. 

- Как в сказке! А я думал: вот дает Егор, такую красавицу отхватил! Везет же некоторым!

- Смотрите, молотилка едет!

- Это комбайн!

- Как же вас мамка различает, вы же совершенно одинаковые!

- А по зубам. У Павла - тридцать шесть, а у меня - тридцать восемь!

- Ну да, так я и поверила!

С шумом, скрежетом и писком приближался комбайн.